ТЕРНОПОЛЬСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ПЕДАГОГИЧЕСКИЙ

ИНСТИТУТ

На правах рукописи

ЛЕЩАК Олег Владимирович

МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЕ ОСНОВЫ ФУНКЦИОНАЛЬНОГО

ИССЛЕДОВАНИЯ ЯЗЫКОВОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ

(НА МАТЕРИАЛЕ СЛАВЯНСКИХ ЯЗЫКОВ)

ПРИЛОЖЕНИЯ

ТЕРНОПОЛЬ - 1997

ОГЛАВЛЕНИЕ

Приложение 1. История возникновения феноменализма и

ментализма как онтологических позиций................................................. 3

Приложение    2.    Тетрихотомия     в    истории     методологических

классификаций.......................................................................................... 32

Приложение 3. Проблема инварианта в различных философских

концепциях................................................................................................. 36

Приложение 4. Развитие функциональных методологических идей

Канта в философии ХХ века. Функционализм и марксизм................. 68

Приложение 5. Проблема генезиса смысла и философские истоки

функциональной гносеологии................................................................... 75

Приложение       6.       Предикация       и       номинация       в       свете

рационалистической методологии....................................................... 111

Приложение 7. Таблицы........................................................................ 115

Приложение 8. Рисунки......................................................................... 118

Приложение 1

История возникновения феноменализма и ментализма как

онтологических позиций

В основе феноменалистской методологии, как позитивистской, так и феноменологической, лежит предложенное еще стоиками поня­тие логоса как единства вещи, смысла и наименования, а также тео­рия естественной связи между вещью и смыслом вещи. Уже в антич­ную эпоху возникли первые разногласия относительно характера че­ловеческого смысла. Практически все соглашались с тем, что чело­веческие знания носят вторичный, отражательный естественный ха­рактер по отношению к миру. Однако, одни вслед за Гераклитом по­лагали, что мир состоит из отдельных фактов и событий (отсюда, ис­тинный смысл - наличный), другие же вслед за Платоном считали, что истинный мир - это мир абсолютных идей (следовательно, истин­ный смысл - сущностный). Естественным продолжением взглядов стоиков была средневековая схоластика. При этом напрашивается связь идей феноменалистской методологии с реализмом, а ментали-стской - с номинализмом. Однако такая дистрибуция была бы весьма натянутой. Дело в том, что номиналисты, как и их античные предше­ственники, отстаивавшие теорию происхождения имен по установле­нию, хотя и стали предшественниками ментализма, сами были еще далеки от радикального рационализма и субъективизма, впервые четко обоснованных Рене Декартом. Это очень убедительно доказал М.Хайдеггер в статье "Европейский нигилизм" (См.Хайдеггер,1993). Принципиальным и функционально важным во взглядах номинали­стов (в отличие от их противников) было признание связи смысла с конкретными предметами, т.е. опытный, эмпирический характер по­знания, первичность и реальность конкретного феномена и вторич-ность общей идеи. Именно эта мысль стала впоследствии стержне-

вой в позитивистских дескрипциях речи. Связь номиналистского мышления с позитивизмом увидел и Х.-Г.Гадамер: "...вместе с номи­налистским преодолением классической логики сущностей вступает в новую стадию также и проблема языка. То, что сходства и различия между вещами могут быть выражены по-разному (хотя и не как угод­но), получает вдруг позитивное значение. Если отношения рода и ви­да могут быть легитимированы не только "природой вещей" - по об­разцу "подлинных" видов в само-построении живой природы, - но также и иным способом, соотносящим их с человеком и его высокой способностью давать имена, то тогда исторически сложившиеся язы­ки, историю их значений, а также их грамматику и синтаксис можно рассматривать как варианты некоей логики естественного, то есть исторического опыта (который включает в себя также и опыт сверхъестественного)" (Гадамер,1988:504) [выделения наши - О.Л.]. Именно эти два мотива - историзм и естественнонаучная направлен­ность затем максимально реализуются в позитивистски ориентиро­ванных теориях языка.

Значительным толчком к развитию феноменалистских методоло­гий (и позитивистской, и феноменологичекой) стали идеи Реформа­ции и, в частности, необходимость правильного толкования Библии, что породило интерес к древним языкам и заставило лингвистов от­бросить априорные суждения и приступить к тщательному описанию и толкованию конкретных текстов. Так родилась протестантская гер­меневтика, подготовившая в значительной степени появление исто­рического описательного языкознания. Феноменализм XIX века, мак­симально выразившийся в лингвистике в сравнительно-историческом методе, как это ни странно, был подготовлен двумя казалось бы взаимоисключающими течениями теоретической мысли XVII-XVII I ве­ков - механицизмом, обосновавшим принципы индукции и дескрип­ций, и противостоящим ему историческим гуманизмом (И.Гердер, Ф.Шлейермахер,   В.   фон   Гумбольдт),   обосновавшим   исторический

подход в языкознании. Конечно было бы сильной натяжкой относить Гумбольдта однозначно к представителям какой-либо одной ветви феноменализма - позитивистской или феноменологической, посколь­ку его работы весьма пестры в методологическом отношении. Одна­ко, как нам кажется, весьма далеки от истины те, кто полагает, что В.фон Гумбольдт стоял на субъективистских или менталистских по­зициях. Личность в построениях Гумбольдта подчинена "духу наро­да", выраженному в его языке. Более того, язык у Гумбольдта стано­вится самостоятельной сущностью, третьим миром. Скорее всего его методологическая позиция может быть охарактеризована как обще­феноменалистская с большим тяготением в сторону феноменологии духа, продолжающей традиции монадологии Лейбница и восходящей к методологическому эссенциализму Платона и неоплатоников. "Его интерес к индивидуальному, как и вообще интерес к индивидуально­му в эпоху Гумбольдта, не следует понимать как отход от всеобщно­сти понятия. Скорее для него существует неразрывная связь между индивидуальностью и всеобщей природой" (Гадамер,1988:508).

Успехи описательных естественных наук и появление новой ис­торической герменевтики в начале XIX века инспирировали появле­ние и утверждение первого полноценного лингвистического метода -сравнительно-исторического описания. Огромное влияние на А.Шлейхера и других приверженцев теории языка как естественного организма, в частности, оказала теория Ч.Дарвина. Не удивительно, что в это время, находясь под воздействием естественнонаучных от­крытий, лингвисты начинают рассматривать язык как реальный живой организм, развивающийся во времени и пространстве, как самодея­тельный и действующий (гумбольдтовское понимание языка как дея­тельности) субъект. Человек же по отношению к этому субъекту за­нимал несколько отстраненное положение. Его задача была в том, чтобы познать язык, описать, отразить его объективный смысл. В оп­ределенной степени натяжкой было бы также и однозначное отнесе-

ние методологии А.Шлейхера к какому-либо одному направлению ме­тодологической мысли. Взгляды Шлейхера, как и Гумбольдта, скорее колебались между феноменологией (здесь уместно вспомнить то ог­ромное влияние, которое оказали на Шлейхера идеи Гегеля) и пози­тивизмом. Именно за феноменологическую объективизацию языка и критиковал в свое время Шлейхера Ян Бодуэн де Куртенэ: "Кто счи­тает язык организмом, тот олицетворяет его, рассматривая его в со­вершенном отвлечении от его носителя, от человека, и должен при­знать вероятным рассказ одного француза, что в 1912 году слова не долетали до уха слушателя и мерзли на половине пути. Ведь если язык есть организм, то, должно быть, это организм очень нежный, и словам, как частям этого организма, не выдержать сильного русского мороза" (Бодуэн де Куртенэ,1963,I:75-76). Как феноменалистов (объ­ективистов) характеризовал филологов-историков ХIХ века - Гримма, Гумбольдта, Штейнталя, Вундта - и Вилем Матезиус. Они отвлекали речь от говорящего индивида и рассматривали язык "как нечто объ­ективное, константное в определенном времени и месте" (Mathesius,1982:25).

Серьезное научно-теоретическое и методологическое расхожде­ние внутри феноменализма - между феноменологией и позитивизмом - наметилось к средине XIX в.

Определение нами некоторой методологической позиции как по­зитивистской является в определенной степени условностью, вы­званной потребностями данного исследования, поскольку позитивизм как философское течение является более узким во временном и тео­ретическом отношении, в то время как позитивистская методология, а иначе говоря, методология физикалистского феноменализма (нату­рализма) существовала задолго до появления первых младограмма­тических описательных работ и существует до сих пор. Кроме того сам термин "позитивизм" подчас используют редуцированно - вместо

термина "логический позитивизм", что уже само по себе вносит опре­деленную терминологическую путаницу.

Как уже упоминалось выше, в основе собственно позитивистских методологических воззрений лежат некоторые взгляды Гераклита, средневековых номиналистов и эмпириков ХVII-XVII I веков. Непо­средственными предшественниками современного физикалистского позитивизма были Ф.Бэкон, Б.Спиноза, Дж.Локк и Д.Юм. Новым толч­ком к естественнонаучному восприятию языка и смысла стали работы в области психологии (в частности биологический психологизм З.Фрейда), хотя психологическое обоснование позитивистская лин­гвистика получила еще до появления психоанализа в работах Х.Штейнталя. Именно в это время в позитивистской методологии окончательно побеждают тенденции к описанию конкретных речевых проявлений, конкретных осязаемых речевых фактов, наблюдение за которыми только и может дать истинное "позитивное" знание о смыс­ле. Так возникло младограмматическое течение в позитивистской ме­тодологии.

В связи с определением методологических позиций младограм­матиков необходимо сделать одно существенное замечание. Оно ка­сается популярного в лингвистической литературе противопоставле­ния "объективизма" компаративистов старой школы и "субъективиз­ма" младограмматиков. Происходит такое противопоставление от смешения методического и методологического критериев квалифика­ции теории. Субъект понадобился младограмматикам в чисто мето­дических целях, поскольку этого требовали критерии позитивных, осязаемых и проверяемых эмпирическим путем знаний. Отсюда по­ложение в основу наблюдения материала индивидуальных речевых актов. Методологическая же позиция младограмматиков осталась та­кой же, как и у компаративистов старой школы - феноменалистской по своей сути. В отличие от подчеркнутого субъективизма в выборе материала исследования, объектом их изучения оставались этноязы-

ки в их истории, а не идиолекты в их ментальной бытийности, как в субъективистских методологических построениях. Таким образом, субъективизм младограмматиков был не методологическим, а чисто методическим. Собственно, это был не субъективизм, но лишь номи­нализм и атомизм применительно к языку. Хотя было бы несправед­ливым не отметить, что между феноменологически ориентированны­ми историками языка первой половины - середины ХIХ века и позити­вистски настроенными младограмматиками все же была существен­ная методологическая разница. Состояла она, собственно, в пре­имущественно фактуалистском понимании младограмматиками язы­ковых смыслов и тяготении их к абсолютизации выразительных средств манифестации смысла в конкретных текстах или отдельных речевых произведениях в ущерб менее доступной позитивному опи­санию семантике.

Своего высшего развития и максимального воплощения позити­вистская методология достигла в описательной лингвистике XX века, в первую очередь в работах американских дескриптивистов, которые практически свели все лингвистические исследования к наблюдению за внешнеречевыми формами в их синтагматическом распределении (дистрибуции). Уход американских дескриптивистов от "психологиз­ма" младограмматиков выразился, в первую очередь, в отвержении историзма (а через него и от социальной детерминированности язы­ка). Однако это не повлекло за собой отказа от принципа детермини­рованности вообще. Справедливости ради надлежит отметить, что далеко не все младограмматические теории были именно социально детерминированными, т.е. характеризовались социальным апосте-риоризмом. Чаще всего их апостериоризм был естественно-физическим, т.е. биологическим или физиологическим. Как отмечал У.Селларс, яркими показательными чертами позитивизма (в его тер­минологии - классического эмпиризма) являются идеи о том, что "во-первых,  эмпирическое  познание  опирается   на  абсолютный  фунда-

мент, состоящий из чувственно данного, и что, во-вторых, содержа­ние подлинных дескриптивных понятий выволится из чувственно данного" (Селларс,1978:373).

Впрочем, далеко не все компаративисты перешли в стан описа­тельно-дистрибутивной лингвистики. Сравнительно-исторические ис­следования речи продолжаются по сей день как в собственно позити­вистском методологическом плане, так и на основе других методоло­гий (например, феноменологической или функциональной). В частно­сти, сравнительно-исторический позитивизм долгое время оставался главенствующим течением в советском языкознании, особенно в рам­ках всевозможных социологических школ. Некоторые американские дескриптивисты также впоследствии перешли на социологические позиции, отличавшиеся большой умеренностью и определенным тя­готением к феноменологии.

Успешная деятельность дескриптивистов подготовила базу для последующего перехода значительной части представителей этой школы на менталистские методологические позиции, впрочем, с со­хранением сущностного подхода к объекту - индивидуальному ком­муникативному проявлению, т.е. речевому акту, чему, собственно, предшествовало появление новой методологии - рационализма (ло­гического позитивизма). В лингвистике это выразилось в зарождении в недрах дескриптивной лингвистики трансформационной грамматики и генеративистики. На феноменалистских позициях в онтологии сто­ял, например, Бертран Рассел - один из основоположников рациона­листской методологии. Его позитивистские наклонности сохранялись в его теории и тогда, когда он уже перешел на новые методологиче­ские позиции. Показательно его следующее высказывание, которое можно было бы назвать манифестом одновременно рационалистской и позитивистской онтологии - онтологии объективности единичного фактуального смысла: "Я по-прежнему считаю, что отдельно взятая истина вполне может быть истинной; что анализ не есть фальсифи-

10

кация; что любое, не являющееся тавтологией суждение, если оно истинно, истинно в силу своего отношения к факту; и что фак­ты в общем и целом независимы от опыта. Я не вижу ничего не­возможного в существовании Вселенной, лишенной опыта. Больше того, я думаю, что опыт является весьма ограниченным и с космиче­ской точки зрения тривиальным фактом крошечной части Вселенной" (Рассел,1993:13) [выделение наше - О.Л.]. Блестящий логик, Рассел в пылу методологически определяющих рассуждений допускает сме­шение фактов (явлений как они представляются нам в опыте - кон­кретных предметов, осознаваемых нами как части Вселенной), ве-щей-в-себе (сущностей как они бытийствуют вне нашего опыта - соб­ственно самой по себе Вселенной) и, наконец, смыслов (наших опыт­ных знаний о первых и вторых - понятий и чувственных представле­ний о Вселенной и ее отдельных составляющих). Смешение фактов и сущностей с единичными смыслами весьма показательно для физи-калистского позитивизма. Перешло оно "по наследству" и к рациона­листам. В лингвистике роль "предтечи" рационализма невольно дос­талась Эдварду Сепиру, хотя сам он склонялся более к позитивизму и функционализму, т.е. детерминистским течениям. Своими работами в области речевой коммуникации и теории науки ("Грамматист и его язык", "Символизм", "Коммуникация", "Целостность"), в которых он существенно отошел от позитивистско-функционального апостерио-ризма в сторону рационального логицизма, Сепир фактически пред­варил появление как трансформационной грамматики, так и "критики науки" (См. Сепир,1993).

Что касается советского языкознания, то здесь нормальное раз­витие методологической мысли было сильно ограничено идеологиче­скими мотивами. Но это вовсе не значит, что "советское языкознание опирается (опиралось - О.Л.) на единую методологию" (ЛЭС,1990:474). Именно в силу идеологических ограничений совет­ским лингвистам не удалось развить на основе диалектического ма-

11

териализма лингвистическую методологию. Поэтому им приходилось зачастую притягивать положения диамата к своим лингвистическим изысканиям, хотя в действительности (как нам кажется) эти работы выполнялись либо в позитивистском, либо в феноменологическом, либо в функциональном ключе. В 60-70-х годах в советском языко­знании были предприняты попытки также построения теорий на нео­позитивистской методологической основе (И.Мельчук, И.Ревзин, А.Жолковский и др.).

Одна из основных черт современного позитивизма в языкознании - это отождествление понятий "объективное" и "социальное". Об этом же писал в свое время и К.Поппер: "Большинство из нас, похоже, склонно принимать особенности социальной среды так, будто они "естественны" (Поппер,1994,I:72). Язык представляется в таких по­строениях как явление культурно-историческое, социальное по своей онтологической локализации. Человеческому субъекту как носителю языка отводится роль второстепенного лица, собственно "носителя" языка и не более. Таким образом современный методологический по­зитивизм, с одной стороны, характеризуется историческим детерми­низмом, а с другой, - социологическим реализмом. Носителем смыс­ла в таких теоретических построениях могут становиться "одухотво­ренные", "осмысленные" коллективной деятельностью людей фено­мены - артефакты, каковыми считаются и речевые единицы.

Так же, как и в случае с позитивизмом как методологическим на­правлением, термин "феноменологическая" методология следует по­нимать в ключе поставленной проблемы и с учетом того, что фено­менология, восходящая к философским идеям Г.Гегеля, Э.Гуссерля, М.Хайдеггера и А.Лосева, является далеко не единственной школой, чьи теоретические постулаты базируются на методологических по­сылках, именуемых нами феноменологическими. Просто эти методо­логические посылки в наибольшей мере и в наиболее чистом виде

12

реализовались именно феноменологами, что и побудило нас прибег­нуть к такому названию направления.

Как и истоки позитивистской методологии, корни феноменологи­ческого подхода следует искать в античной языковедческой тради­ции, прежде всего в теории "фюсеи", но в значительно большей сте­пени в платонизме. Именно Платон впервые выдвинул и обосновал центральное понятие современной феноменологии - имя как форму единения объективно существующей идеи (образа, эйдоса) и соот­ветствующей ей вещи. Таким образом, именно в традиции платониз­ма впервые в центр внимания попадает ноумен, сущность, прояв­ляющая себя в феномене, т.е. явлении. В связи с этим, С.Мегентесов предлагает различать феноменологический и ноуменологический подход (См.Мегентесов,1994:95-98). Вероятно, это имело бы смысл при различении течений, ориентированных преимущественно на со­держание (ноуменологических) и ориентированных преимущественно на форму выражения (феноменологических), однако, как нам пред­ставляется, ориентация на форму выражения в отрешении от смысла настолько редкое явление в лингвистике (или шире - в филологии), что такое размежевание просто создало бы очередной научный миф или поддержало бы уже существующие, например о том, что структу­рализм или русский формализм начала XX века - это феноменологи­ческие (в терминах С.Мегентесова), а стало быть, ориентированные на форму, а не на смысл, теории. Нам кажется, что более семантич-ных по своей сути теорий, чем русский формализм или классический структурализм, трудно сыскать. Однако все зависит от методологи­ческой установки. К тому же для того, чтобы размежевать теории, идущие от лексико-когнитивного смысла к фоно-грамматическому или наоборот, уже существует дихотомия терминов "ономасиологический // семасиологический подход".

В пользу выбора термина "феноменологическая методология" свидетельствует и укрепившееся в сознании лингвистов и философов

13

языка устойчивое понимание того, что такое феноменология. Не­смотря на то, что сущностные свойства смысла в самой феноменоло­гии связаны все же с ноуменом, а не феноменом, Гегель и Гуссерль, тем не менее, избрали для своих теорий именно это название. По­следнее замечание терминологического характера, которое необхо­димо сделать в связи с нашим использованием термина "феномено­логическая методология", связано с размежеванием понятий "фено­менологического" и "феноменалистского". Термин "феноменализм", как нам кажется, несколько шире термина "феноменология", посколь­ку охватывает все философско-теоретические построения, признаю­щие объективную бытийность смысла, т.е. признающие за смыслом свойство быть независимым от человеческого сознания. Поэтому термином "феноменалистские методологии" мы именуем и позитиви­стский, и феноменологический подходы.

Так же, как и в случае с позитивистской методологией, на ста­новление феноменологии влияние оказал средневековый реализм (в первую очередь учение о Троице) и идеи протестантизма, вызвавшие к жизни немецкую лютеранскую герменевтику, которая в свою оче­редь подготовила почву для появления классической немецкой идеа­листической философии. Однако было бы ошибочным считать, что к становлению феноменологической методологии имел прямое отно­шение И.Кант .

Кант стал предтечей собственно менталистских методологий. Но некоторые идеи Канта, а именно идеи трансцендентального априо­ризма, возможности наличия скрытого от непосредственного опыта смысла были наиболее полно использованы в феноменологии духа Г.Гегеля и очень плодотворно развиты в герменевтике Л.Ранке и В.Дильтея. В лингвистике значительную роль в становлении феноме­нологического подхода сыграли идеи языка как духа народа и языка как третьего мира В.фон Гумбольдта, позже развившиеся в теории лингвистической   относительности   Б.Уорфа.   Х.-Г.Гадамер   выразил

14

эту идею следующим образом: "Человек, живущий в мире, не просто снабжен языком как некоей оснасткой - но на языке основано и в нем выражается то, что для человека вообще есть мир" (Гада-мер, 1988:512).

Следует иметь в виду, что с методических позиций феноменологи­ческая методология реализовывалась в двух совершенно разных пла­нах. С одной стороны, под воздействием интуитивизма в феноменоло­гии формируются школы, использовавшие методики эйдетического схватывания или семантико-понятийного анализа (герменевтика, фило­софия имени, протестантский экзистенциализм), но с другой, - под влиянием рационализма и позитивистских методик здесь же формиру­ется метод структурного анализа языка (глоссематика, структурная ан­тропология, структурное литературоведение и языкознание 50-60 гг). Показательно для феноменологических теорий последовательное раз­межевание сущности (системы, виртуального) и явления (реализации, актуального). Вместе с тем, все теории, подводимые нами под понятие феноменологических, объединяла в методологическом отношении пол­нейшая произвольность и избирательность в подходе к материалу и предмету исследования. Так, именно в рамках этих теорий получили наибольшее развитие идеи изучения языка "в себе и для себя" в каче­стве "замкнутой", абстрагированной от психологии, социальных факто­ров, конкретных субъективных свойств лица системы. Фактически эта формула взята структуралистами из феноменологии Гегеля, где под­черкивается глобальная антисубъективистская установка: "... нам нет необходимости прибегать к критерию и применять при исследовании наши выдумки и мысли; отбрасывая их, мы достигаем того, что рас­сматриваем суть дела так, как она есть в себе самой и для себя самой" (Гегель,1992:47). Феноменологические теории, зачастую, антиисторич­ны. При этом уход от историзма может осуществляться как в сторону универсализации смысла (герменевтика М.Хайдеггера и Х.Гадамера, философия имени А.Лосева), так и сторону ограничения лингвистиче-

15

ского описания синхронным состоянием системы (классический струк­турализм, ориентированный на "Курс общей лингвистики" Ф.де Соссю-ра, французская антропологическая школа структурализма, часть Тар­туско-московской школы). (О феноменологизме Тартуско-московской школы и продолжении ею традиций, заложенных Фортунатовым, Фло­ренским, Ельмслевом см. Успенский,1994: 265-278, Пятигор­ский,1994;325-327, Иванов,1994:486-488). В вопросе о языковом субъ­екте представители феноменологической методологической традиции занимают крайне объективистские (реалистские) позиции. Язык либо провозглашается системой чистых отношений, не зависящих от произ­вола человека, либо в качестве "дома истины бытия" (Хайдег-гер,1993:195) возводится в ранг "крова" для человека, где бы человек "обитал в истине бытия" (Там же). Х.Гадамер более четко определяет сущность языка и текста, как собственно самостоятельных субъектов смысла (См.Гадамер,1988:149-150). "Язык есть язык бытия, как облака -облака в небе" (Хайдеггер,1993:220), поэтому человеку отводится функция лишь постигать, проникать в язык, в лучшем случае (как в эк­зистенциалистских теориях переживания) - вживаться в язык и через него трансцендентно постигать некий истинный смысл, который один из основоположников феноменологии Эдмунд Гуссерль охарактеризовал следующим образом: "То, что истинно, то абсолютно истинно, истинно само по себе; истина тождественно едина, воспринимают ли ее в суж­дениях люди или чудовища, ангелы или боги" (Цит. по: Лучин-ский,1994:114). В сущности соглашаясь с идеями Н.Кузанского, Гада-мер пишет: "...то, что слова одного языка в конечном счете согласуются с отдельными словами другого языка поскольку все языки суть развер­тывания единого единства духа, можно считать в методологическом смысле правильным" (Гадамер, 1988:506). В любом случае феномено­логи, в противоположность позитивистам, пытаются выйти за пределы конкретно-фактуального, событийного смысла, преодолеть односторон­ность сиюминутного опытного знания. По их мнению (как и по мнению

16

Платона), "восприятие и опыт не могут быть точными и достоверными, так как их объектами являются не чистые "формы" или "идеи", а мир тленных вещей" (Поппер,1994,I: 99).

Системность в феноменологии - одно из центральных понятий: "Надо одну категорию объяснять другой так, чтобы видно было, как одна категория порождает другую и все вместе - друг друга, не нату­ралистически, конечно, порождает, но - эйдетически, категориально, оставаясь в сфере смысла" (Лосев,1990б:13). При этом системность чаще понимается не как совокупность и взаимозвязанность, но как холистическое единство (вспомним еще раз идею Троицы). Кроме этого, центральным отличием феноменологии от позитивизма явля­ется ее индетерминистский, а подчас и телеологический характер. Читаем у Гегеля: "Таким образом, мы видим, что под внутренним приблизительно подразумевается понятие цели, а под внешним -действительность; и их соотношением порождается закон, гласящий, что внешнее есть выражение внутреннего" (Гегель,1992:142). Именно познать это истинное, сокрытое фактами и явлениями внутреннее и желают феноменологи. А.Лосев видел задачу феноменологии в том, чтобы "дать смысловую картину самого предмета, описывая его та­ким методом, как этого требует сам предмет (как ? - О.Л.). Феноме­нология - там, где предмет осмысливается независимо от своих час­тичных проявлений, где смысл предмета - самотождественен во всех своих проявлениях" (Лосев,1990б:159). Погруженность феноменоло­гии в область сущностей и онтологическое отождествление феноме­на (явления) и сущности, которая признается первичной по отноше­нию к явлению, часто приводят ее последователей к априорному иг­норированию фактов. Работы многих феноменологов грешат либо полным отсутствием примеров, либо слишком вольным обращением с ними, основанном на интуиции. У того же А.Лосева находим рефлек­сию на засилие позитивистского фактуализма: "Наши наивные языко­веды обычно думают, что конкретность науки, понимаемая в смысле

17

заваливания бессмысленными "фактами языка", может заменить ту подлинную конкретность науки, которая получается в результате яс­ности и логического чекана определений и выводов. Давайте сначала поймем логику и феноменологию без примеров, без случайности и пестроты реально протекающих процессов в языке. И тогда тверже и яснее удастся понять нам и самые эти "факты" (Там же:33).

В российском языкознании феноменологические методологиче­ские идеи в наибольшей мере реализовались в работах последова­телей Ф.Фортунатова (Московская формальная школа), хотя в значи­тельной степени представители этой школы находились под влияни­ем позитивизма. Наиболее ярко проявились феноменологические идеи Платона, Аристотеля и стоиков в трактовке представителями московской школы материальности знака. Интерес к феноменологи­ческой методологии значительно усилился в постсоветской лингвис­тике в связи с возвратом к идеям платонизма и возрастанием попу­лярности герменевтики и философии имени (См. работы Ю.Степанова, Д.Руденко, Ю.Сватко, В.Прокопенко, Ю.Лучинского)

Появление полноценной субъективистской методологии связано
прежде всего с именами двух выдающихся философов - Р.Декарта и
И.Канта, которые впервые поставили вопрос о субъективном онтоло­
гическом статусе смысла и, соответственно, разработали философ­
ские основы ментализма в языкознании. Можно сказать, что до Де­
карта методологическое мышление можно было бы охарактеризовать
как дихотомическое (т.е. такое, где принципиальное противостояние
проходило              по              линии              "реалистический               натура-

лизм//номиналистический натурализм"). Именно Декарт подготовил переход его в трихотомическое состояние, утвердившееся после введения в теоретическую традицию Кантом идеи трансценденталь­ного априоризма. Определенный вклад в становление менталистской онтологии внесли также Беркли и Юм, философы, которых можно от­нести к менталистам лишь условно. Однако вплоть до конца ХIХ века

18

ментализм оставался в зародышевом состоянии, поскольку последо­ватели Канта и Декарта постоянно либо колебались на грани мента-лизма и феноменологии (под воздействием идей Гегеля), либо про­должали юмовскую позитивистскую традицию (О.Конт). Собственно полноценное развитие ментализма началось с конца прошлого века в русле критики позитивистского физикализма (эмпиризма). Однако наш краткий обзор становления менталистской методологии погре­шил бы против истины, если бы мы не вспомнили того, кто прямо или косвенно, но самым радикальным образом повернул науку ХХ века в русло ментализма. Это был Альберт Эйнштейн с его теорией относи­тельности.

Наиболее существенным пунктом субъективной (менталистской) методологии является утверждение, что ментальная (человеческая, находящаяся в человеческом сознании) картина мира либо вовсе не имеет ничего общего с миром как таковым, либо имеет к миру весьма опосредованное отношение, либо является однозначно первичной по отношению к миру и идентифицируется с миром исключительно на телеологических основаниях. Но в любом случае сам факт так назы­ваемой "объективности" мира уходит из поля зрения в той мере, в ка­кой он мог бы быть включен в оперативную концептуальную систему научных и философских рассуждений. "Объективность" мира в субъ­ективистских теориях трактуется как более или менее детерминиро­ванная опытом логическая фигура в мышлении. Какие же основания для такой преимущественно агностической (по отношению к "объек­тивному миру") позиции?

Принимаясь рассуждать о соответствии мира понятий (и научных в теории, и мифологических, когнитивных в обыденном сознании) "действительности", следует в целях чистоты научных рассуждений помнить, что второй компонент нашего сравнения (действительность) может либо вовсе не существовать, либо может существовать, но ха­рактер и формы этого существования далеко не соответствуют на-

19

шему понятию об этой "действительности". Иными словами, вполне возможно, что человек видит (чувственно воспринимает) и понимает (квалифицирует и классифицирует) мир не так, как он есть, а совер­шенно иначе, по-своему, по-человечески. Поэтому, подыскивая в своем сознании объекты подобного сравнения, нужно помнить, что в эмпирическом отношении это должны быть понятия о конкретных, осязаемых предметах, реальность которых может быть хотя бы как-то верифицирована не только самим исследователем, но любым че­ловеком вне его социальной, расовой, культурно-цивилизационной или языковой принадлежности. Уже на этом этапе исследователь столкнется с рядом трудностей, поскольку окажется, что человек, на­ходящийся на иной ступени культурного развития, видит и понимает мир в иных категориях, чем представитель технической цивилизации европейского типа. Но, даже если отбросить этот факт, отнеся его на счет количественных, а не качественных различий между первобыт­ным и современным сознанием (например, представители первобыт­ного или традиционального сознания не могут определить целый ряд явлений и предметов, но оперируя ими в деятельности, или иной пример: носитель этих же типов сознания не может в буквальном смысле увидеть того, что может видеть цивилизованный человек -изображения людей и предметов на фотографии, - но со временем научается этому), даже в этом случае легко заметить, что человече­ское определение конкретно-физических предметов происходит не по их материальной, физической сущности, а по их функциональному предназначению. Получается, что собственно бытийные свойства осязаемых предметов (молекулярная и атомная структура) игнориру­ются нашим сознанием в пользу прагматически-функциональных по­требностей. Зеркало для нас не стекло, а предмет, в котором можно увидеть свое отражение; стекло для нас не расплавленный песок, а предмет, которым можно закрыться от ветра, но сквозь который мо­жет проникать свет; ветер - не поток молекул, а воздух, гнущий ветки